В чём секрет диктатуры Лукашенко — самой хитрой и эффективной в мире, — у которой нет ни одного онтологического оппонента?
На фоне диктаторопада, организованного Трампом, стоит поговорить о автократе, который умеет быть медово-покладистым на внешней арене, и по-сектантски жёстким внутри страны.
Оппозиция Электоральные непоседы из Беларуси (ибо, как в интервью Дудю сказала Мария Колесникова, она занималась не протестами, а легальным оппонированием Лукашенко с помощью бюллетеней) в рамках многолетней медийной кампании создала своему народу образ «99% противников диктатуры, а оставшийся процент — просто боты».
Это, безусловно, грамотная стратегия для получения юридических и бытовых плюшек (худо-бедно, но дают визы, разрешают кататься между Вильнюсом и Могилёвом, в межличностном и межнациональном общении не шибко обоссывают).
Однако это тот случай, когда декларируемое прямо противоположно истинному. Ибо быть против диктатуры — это не просто «хотеть сменяемости власти» и не вестись на театр одного актёра, который кидает вилами сено, отрепетированно отчитывая директора гомельского колхоза за говно, свисающее с жопы телёнка.
Быть против диктатуры — это, в первую очередь, не переваривать её фундаментальные ценности: ментальные, исторические, культурные. Те, кто назло Лукашенко стал ассоциировать себя с Литвой/Польшей и вставлять в речь больше слов с «ў», наивно поверили, что языковой транспереход, демонстративная «несоветскость» и вычурная «княжелитовскость» разорвали их узы с колхозной автократией. Но это лишь декорирование шрамов, а не лечение, пока и у бунтарей, и у лоялистов одна с Лукашенко глубинная идеология белорусского нацбилдинга. Единый культурный код, привитый всякому и каждому. Это — помяркоўнасць.
Диктатура Лукашенко остаётся одной из эффективнейших, потому что она внушает людям не информационную пропаганду, а идентичность и конкретное личностное качество. Будем честны: человека-мема Азарёнка в основном смотрят его противники, ибо гротескно-скуфское (не могу отделаться от мысли, что Азарёнку только исполнилось 30) «Аллаху Акбар» вряд ли интересно среднестатистическому трактористу из Могилёва. Госинформация в Беларуси откровенно неудобоваримая и оттого наверняка непопулярная. Другое дело, когда умная тирания работает с прошивкой юнита, поощряя выученную стратегию смирения.
Помяркоўнасць — это избыточное терпение в виде трагикомичного «можа, так і трэба?». Подавление негативных эмоций ради общего спокойствия часто ведёт к внутреннему выгоранию, которое незаметно окружающим. Потому что — в отличие от пофигиста — помяркоўнаму не плевать ни на мир, ни на людей, ни на себя. Он может весьма остро переживать внешние и внутренние кризисы, но выбирает путь наименьшего сопротивления и максимального сохранения того, что уже имеет.
Полагаю, концепт помяркоўнасці — это относительно молодой социокультурный конструкт. В советское время БССР позиционировалась как спокойная, трудолюбивая и дисциплинированная республика, где подчеркивались терпение и мягкость белоруса как добродетель. По сути — это способ замирения и стабилизации региона. И какой бы неэстетичной, базарно-вырвиглазной и постановочной (аки в Латинской Америке или Африке) ни была диктатура Лукашенко, с психологией подневольного человека она работает в духе успешных религиозных сект. Носитель сконструированного партией «Я» будет всегда человеком со связанными руками. Его будут бить — он не ответит, даже если захочет. Ибо запястья сдавлены верёвками.
Для самих белорусов всё это вовсе не секрет. Они сами охотно травят анекдоты по теме и в целом склонны к рефлексии. Но вопрос в другом: какой пакет мер выработали люди, чтобы сделать себе другое «Я», а народу — другое коллективное «Мы»?
Продолжение следует.
В эгрегоре помяркоўнасці ты всегда малолетний бунтарь супротив отца. При всём моём сугубо положительном отношении к белорусам (ибо при иных исходных политических данных это неиронично была бы страна эльфов), не могу не поделиться ключевым наблюдением: это коллектив с практически нулевой вариативностью юнитов. Люди могут отличаться друг от друга внешне, иметь разные оттенки политических взглядов, хобби, но они демонстрируют одинаковую ролевую модель. Ниже мы разберем самый узнаваемый типаж, но стоит сделать оговорку сразу: единая коллективная модель поведения встречается и у аполитичных эмигрантов в духе «просто жена поляка/литовца», и у зробитчанина-автомеханика, и у глубинного человека, родившегося в Гродно и никуда не уехавшего из Гродно. Как выразилась одна моя знакомая из Беларуси: «Мы все удобные служебные люди».
Допустим, взять типаж «оппозиционный белорус в эмиграции». Выбранный «бунтарский» пакет мер — стерилен, предсказуем и сводится к одинаковости «назло», что само по себе является высшей формой признания власти отца. Такой «бунтарь» всё еще привязан к воле того, кому противостоит. Итак, эмигрантский маст-хэв:
- Смотреть стендап Славы Комиссаренко;
- Слушать Макса Коржа;
- Носить на одежде и сумках деревянные хенд-мейд значки (лисята/котята/ежата в национальных вышиванках), сделанные на дому эмигрировавшей гендер_кой из Солигорска;
- Ходить на гей-парад, даже если ты гетеро;
- Как только переступил порог ЕС — вакцинироваться Файзером;
- Бегать за украинцами с криками «я свій», повторяя за ними слово «русня», но сбивчиво (потому что стыдно быть злым, плюс страшно быть разоблаченным в своей социальной мимикрии и попытках прислониться к чужой пассионарности).
И если последние три пункта ситуативны, то первые два обязательны настолько, что на их основе построился белорусский трайбализм в худшем смысле слова. Буквально: завидев, что человек из их трайба извлекает звуки изо рта, стоя на возвышенности, все члены стаи от Варшавы до Вильнюса следуют на звук.
На первый взгляд это ничем не отличается от аналогичного инфантильного единообразия россрелокантов с Монеточкой/Нойзом в наушниках. Грань и правда тонкая. Однако российский либеральный бунт подростка — это хаотичное движение атомов. Россияне по своей природе глубоко разрознены: одиночки, которые подозрительно косятся на соотечественника, боясь встретить в нем либо «имперца», либо «стукача». Эмиграция «соевого» россиянина — это попытка подростка сбежать из дома в никуда, в то время как белорусский бунт — это попытка переехать из комнаты плохого отца в комнату к хорошему отчиму, предварительно обклеив стены «разрешенными» плакатами.
В обоих случаях взрослость и субъектность так и не наступает. Но у белоруса это концепт коллективного комфорта, где никто не выбивается из стада «своих» — хоть под БЧБ, хоть с «закатом над болотом». По сути, это инстинкт роя против хаоса личностей — коллективный иммунитет, где индивидуальность приносится в жертву ради предсказуемости. В этом «землячестве» — коллективное подтверждение, что мы «хорошие» в противовес «плохому» отцу. Элемент трайба не может существовать вне структуры. И если структура диктатуры его отторгает, он не становится свободным — он немедленно строит вокруг себя «микро-Беларусь», где всё те же правила послушания.
Конечно, в коллективном иммунитете есть свои плюсы. Атомизация россиян часто ведет не к рождению «нового человека», а к полному бессилию перед любой тиранией. Одиночка-индивидуалист в РФ либо уезжает, либо ломается, либо становится «внутренним эмигрантом». Белорусская же тяга к коллективности позволила в 2020 году создать беспрецедентный уровень горизонтальной помощи (фонды, дворовые чаты), чего россияне не смогли сделать в таких масштабах. Если «рой» умеет самоорганизовываться без команды сверху — это уже зачатки субъектности.
Трагедия в том, что помяркоўнасць не позволяет зарождающемуся гражданскому обществу укрепиться и обращает любые инициативы в коллективное смирение.
Продолжение следует
